Неточные совпадения
Глеб — он жаден был — соблазняется:
Завещание сожигается!
На десятки лет, до недавних дней
Восемь тысяч
душ закрепил злодей,
С родом, с племенем; что народу-то!
Что народу-то! с камнем в воду-то!
Все прощает Бог, а Иудин грех
Не прощается.
Ой мужик! мужик! ты
грешнее всех,
И за то тебе вечно маяться!
— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении
грешной твоей
души…
Проснувшись, он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко: «Я проспал заутреню и обедню!» Тут благочестивый кузнец погрузился в уныние, рассуждая, что это, верно, Бог нарочно, в наказание за
грешное его намерение погубить свою
душу, наслал сон, который не дал даже ему побывать в такой торжественный праздник в церкви.
— Катерина! постой на одно слово: ты можешь спасти мою
душу. Ты не знаешь еще, как добр и милосерд бог. Слышала ли ты про апостола Павла, какой был он
грешный человек, но после покаялся и стал святым.
Монахи про него говорили, что он именно привязывается
душой к тому, кто
грешнее, и, кто всех более грешен, того он всех более и возлюбит.
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою
душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое,
грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать.
— Господи, помилуй нас,
грешных! — повторял Вахрушка, откладывая широкие кресты. — Хоть и латынского закону был человек, а все-таки крещеная
душа.
Бывали такие праведники, что, задерживая дыханье, достигали высочайшего блага освобождения святой, чистой, Богом созданной
души из грязного,
грешного тела, из этой тюрьмы, построенной ей на погибель лукавым врагом.
— Молитва — возношение
души к Богу, — прервала ее Варенька. — Молитва — полет
души от
грешной земли к праведному небу, от юдоли плача к неприступному престолу Господню. Так али нет?
— Пора бы, давно бы пора Николаюшке парусами корабль снарядить, оснастить его да в Сионское море пустить, — радостно сказал он Пахому. — Вот уж больше шести недель не томил я
грешной плоти святым раденьем, не святил
души на Божьем кругу… Буду, Пахомушка, беспременно буду к вам в Луповицы… Апостольски радуюсь, архангельски восхищаюсь столь радостной вести. Поклон до земли духовному братцу Николаюшке. Молви ему: доброе, мол, дело затеял ты, старик Семенушка очень, дескать, тому радуется…
— Прославляйте Бога в
грешных телесах, прославляйте его во святых
душах ваших.
— Нет, — возразил Василий Борисыч. — Нет, нет, оборони Боже!.. Пущай их по городам разводят… Фабричный человек — урви ухо [Плут.], гнилая
душа, а мужик — что куколь: сверху сер, а внутри бел…
Грешное дело фабриками его на разврат приводить… Да и то сказать, что на фабриках-то крестьянскими мозолями один хозяин сыт. А друго дело то, что фабрика у нас без немца не стоит, а от этой саранчи крещеному человеку надо подальше.
«Устройте
душу мою
грешную, не быть бы ей во тьме кромешной, не кипеть бы мне в смоле горючей, не мучиться бы в жупеле огненном».
— Не диковина, а чудное Божие дело, — сказал на то грамотей. — Те столбы, что в небе «багрецами наливаются», сходятся и расходятся, не другое что, как праведных молитва… Кто таковы те праведники, в коем месте молятся, нам,
грешным, знать не дано, но в поучение людям, ради спасения
душ наших, всякому дано телесными очами зрети, как праведная молитва к Богу восходит…
Сожегши
грешные телеса, водворите праведные
души своя во обителях Бога вышнего, от начала веков любящим его уготованных!..
Для вас,
души моей царицы,
Красавицы, для вас одних
Времен минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шепот старины болтливой,
Рукою верной я писал;
Примите ж вы мой труд игривый!
Ничьих не требуя похвал,
Счастлив уж я надеждой сладкой,
Что дева с трепетом любви
Посмотрит, может быть, украдкой
На песни
грешные мои.
И человеческая
душа нисходит в
грешный мир, разделяет судьбу мира и людей, стремится помочь братьям своим, отдает им духовную энергию, накопленную в движении
души вверх, в стяжании духовной силы.
Так снимите же вы, Христа ради, с меня эту тягость; ведь замучилась уж я, день-деньской маявшись: освободите вы мою
душу грешную от муки мученической!
Павлу показалось, что точно так же и причастие отнесло от его
души все скверноты и
грешные помышления.
— А так… Ухожу в лес,
душу свою
грешную спасать да чужие грехи замаливать.
Помолитесь вы за мою душеньку
грешную, чтобы та
душа грешная кресту потрудилася, потрудившись в светлые обители вселилася!»
Я пошел прочь. Переводя дух, огляделся. Должно быть, уж поздно было. Нигде в окнах ни огонька, на улицах пустынная тишина. Шел, и
душа была полна
грешным, горячим счастьем: часто теперь буду ходить сюда, дождусь, что увижу, как она будет раздеваться…
На боковых дверях были написаны грубо и неискусно притча о блудном сыне, прение смерти и живота да исход
души праведного и
грешного.
— Боже, помилуй мя,
грешного! Помилуй мя, смрадного пса! Помилуй мою скверную голову! Упокой, господи,
души побитых мною безвинно!
— Покарал меня Господь Бог в сыне моем, не дал мне,
грешному, порадоваться, отозвал к себе ангела, отец которого
душу свою черту продал… Ох, грехи, грехи незамолимые…
— Обведет это тебя глазками, точно всю
душу высмотрит! — говорили о ней обращавшиеся к ней бедняки. — И соврал бы ей,
грешным делом, да язык не поворачивается; чуешь, сердцем чуешь, что ей, ангелу, ведомо, с горем ты тяжелым пришел али с нуждишкой выдуманной, от безделья да праздношатайства.
Так и люди. Святой человек, если он живет для своей
души, и самый слабый,
грешный человек, если только он тоже живет для
души, живут одним и тем же и рано или поздно сойдутся. Если же два человека живут вместе, но один живет для тела, а другой для
души, то им не миновать расходиться всё дальше и дальше.
Сила не в том, что человек может связать узлом железную кочергу, и не в том, что он может обладать биллионами и триллионами рублей, и не в том, что может своими солдатами завоевать целый народ, а сила, во много раз большая всех этих сил, в том, что человек может от всей
души простить обидчику, что может воздержаться от желания, если знает, что желание это
грешное, может во всякую минуту вспомнить про то, что в нем живет дух божий.
— Да благословит же тебя бог, как я благословляю тебя, дитя мое милое, бесценное дитя! — сказал отец. — Да пошлет и тебе навсегда мир
души и оградит тебя от всякого горя. Помолись богу, друг мой, чтоб
грешная молитва моя дошла до него.
«Уж вы, братцы мои, други кровные,
Поцалуемтесь да обнимемтесь
На последнее расставание.
Поклонитесь от меня Алёне Дмитревне,
Закажите ей меньше печалиться,
Про меня моим детушкам не сказывать.
Поклонитесь дому родительскому,
Поклонитесь всем нашим товарищам,
Помолитесь сами в церкви божией
Вы за
душу мою,
душу грешную...
— Это все правда! — утверждал он. — Ежели святые грешат с
грешными женщинами, то, конешно, демону лестно согрешить с
душой чистой…
Назад из Рыбинска до Утки-Майны оба старика спускались в лодке, так как грехом считали ездить «на нечистой силе, пароходе, чертовой водяной телеге, колеса на которой крутят
души грешных утопленников».
Правда, что Лозинская была женщина разумная и соблазнить ее было не легко, но что у нее было тяжело на
душе, это оказалось при получении письма: сразу подкатили под сердце и настоящая радость, и прежнее горе, и все
грешные молодые мысли, и все бессонные ночи с горячими думами.
Завидев сквозь сети зелени зоркие окна кельи старца, Кожемякин снимал картуз, подойдя к людям, трижды в пояс кланялся им, чувствуя себя
грешнее всех; садился на одну из трёх скамей у крыльца или отходил в сторону, под мачтовую сосну, и, прижавшись к ней, благоговейно ждал выхода старца, простеньких его слов, так легко умягчавших
душу миром и покорностью судьбе.
В пространстве синего эфира
Один из ангелов святых
Летел на крыльях золотых,
И
душу грешную от мира
Он нес в объятиях своих.
И сладкой речью упованья
Ее сомненья разгонял,
И след проступка и страданья
С нее слезами он смывал.
Издалека уж звуки рая
К ним доносилися — как вдруг,
Свободный путь пересекая,
Взвился из бездны адский дух.
Он был могущ, как вихорь шумный,
Блистал, как молнии струя,
И гордо в дерзости безумной
Он говорит: «Она моя...
— Всему свое время: и водка от нас не уйдет… Гуляй,
душа! Ха-ха… А ты помнишь, как меня Осип Иваныч тогда взашей с лестницы спустил? Я ведь тебя видел тогда, и совестно мне было такой срам принимать при чужом человеке… А Осип Иваныч такой же пьяница, как и мы,
грешные. Небойсь ничего не останется, все пропьет дочиста. У других дома как грибы растут, а он только опухнет от сплаву… Ей-богу!..
— Н-ну, брат, ка-акого я человека видел вчера! Знаменитого человека — Петра Васильича… про начётчика Сизова — слыхал ты? Неизречённой мудрости человек! И не иначе, как сам господь наслал его на меня, — для облегчения
души моей от лукавого сомнения в милости господней ко мне,
грешному…
У Стивы — «чрезвычайная снисходительность к людям, основанная на сознании своих недостатков». Он «совершенно ровно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были». «Море добродушного веселья всегда волновалось в
душе Степана Аркадьевича». Неприятности и недоразумения скатываются с его
души, не проникая вглубь, как вода с куска сливочного масла. «Все люди, все человеки, как и мы
грешные: из чего злиться и ссориться?» — думает он.
— «Зряща мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачьте обо мне, братия и друзи…» — просил Игнат устами церкви. Но его сын уже не плакал: ужас возбудило в нем черное, вспухшее лицо отца, и этот ужас несколько отрезвил его
душу, упоенную тоскливой музыкой плача церкви о
грешном сыне ее. Его обступили знакомые, внушительно и ласково утешая; он слушал их и понимал, что все они его жалеют и он стал дорог всем.
— Эх, барышня, барышня… Чужая
душа потемки, барышня, а только неспроста сестричка прилетала.
Грешный человек — не люблю ее: вот тебя люблю, а ее нет.
Душа не лежит к человеку, голубушка Фенюшка…
— А у Вукола вон какой домина схлопан — небось, не от бедности! Я ехал мимо-то, так загляденье, а не дом. Чем мы хуже других, мамынька, ежели нам Господь за родительские молитвы счастье посылает… Тоже и насчет Маркушки мы все справим по-настоящему, неугасимую в скиты закажем, сорокоусты по единоверческим церквам, милостыню нищей братии, ну, и ты кануны будешь говорить.
Грешный человек, а душа-то в нем христианская. Вот и будем замаливать его грехи…
— Тля ест траву, ржа — железо, а лжа —
душу. Господи, спаси нас
грешных!
—
Душа у праведного белая и гладкая, как мел, а у
грешного как пемза.
Душа у праведного — олифа светлая, а у
грешного — смола газовая. Трудиться надо, скорбеть надо, болезновать надо, — продолжал он, — а который человек не трудится и не скорбит, тому не будет царства небесного. Горе, горе сытым, горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам! Не видать им царствия небесного. Тля ест траву, ржа — железо…
— Да, мы не зарежем цыпленка, которого задавить можем, а натянем лук и пустим каленую стрелу в коршуна, что занесся высоко. Любо, как грохнет наземь!.. Греха таить нечего, обоим нам обида кровная! Унижение паче гордости. Дело овечье протягивать голову под нож. Око за око, зуб за зуб — гласит Писание. Мы
грешные люди: по-моему, за один глаз вырвать оба, за один зуб не оставить ни одного, хоть бы пришлось отдать
душу сатане!
— Да не одинаковая, — возразил Павел. — Кем я был прежде — сознаюсь. А теперь, ты сам, как злой враг человеческий, перетолковываешь смысл моих слов, и отказываешь мне,
грешному, в возможности раскаяния, в освобождении от тяжелого гнета
души моей.
— Да не одинаковая, — возразил Павел. — Кем я был прежде — сознаюсь. А теперь, теперь ты сам, как злой враг человеческий, перетолковываешь смысл моих слов, и отказываешь мне,
грешному, в возможности раскаяния, в освобождении от тяжелого гнета
души моей.
Арефа был совершенно счастлив, что выбрался жив из Баламутского завода. Конечно, все это случилось по милости преподобного Прокопия: он вызволил
грешную дьячковую
душу прямо из утробы земной. Едет Арефа и радуется, и даже смешно ему, что такой переполох в Баламутском заводе и что Гарусов бежал. В Служней слободе в прежнее время, когда набегала орда, часто такие переполохи бывали и большею частью напрасно. Так, бегают, суетятся, галдят, друг дружку пугают, а беду дымом разносит.
— Грех, грех… — шептал Полуект Степаныч, глотая слезы. —
Грешный я человек…
душу свою погубил…
Может быть, хорошо и то и другое, а я коротенько расскажу, кто нас воспитывал и каквоспитывал, то есть какими чертами своего примера эти люди отразились в наших
душах и отпечатлелись на сердце, потому что —
грешный человек — вне этого, то есть без живого возвышающего чувства примера, никакого воспитания не понимаю.
Каркунов.
Грешный я, ах, какой
грешный человек! Что грехов, что грехов! Что неправды на
душе, что обиды людям, что всякого угнетения!